Поиск

Вход на сайт

Наш опрос

Кто был лидер группы?
Всего ответов: 7

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0



Яндекс.Метрика

Рейтинг@Mail.ru



Среда, 24.01.2018, 04:32
Приветствую Вас Гость | RSS
НИЧЕВОКИ
Главная | Регистрация | Вход
Каталог статей


Главная » Статьи » Материалы о ничевоках » Статьи о ничевоках

В. Я. Брюсов Вчера, сегодня и завтра русской поэзии. Часть III

III

   В противоположность символизму, уже разлагавшемуся до 1917 г., футуризм, вступая в годы революции, едва начинал оформляться. Единой программы у футуристов не было. Разрозненные фракции весьма широко объединял лишь неопределенный лозунг борьбы со всеми традициями поэзии: "Бросить Пушкина, Достоевского, Л. Толстого и проч. и проч. с парохода современности" и "Стащить бумажные латы с Брюсова" ("Пощечина общественному вкусу", 1913 г.) или "Для нас Державиным стал Пушкин" и "Да, Пушкин стар для современья" (Игорь Северянин). В поисках теоретических основ наши футуристы охотно обращались к уже готовому, т. е. к манифестам западного футуризма, к Маринетти и его сотоварищам ("Манифестам итальянского футуризма", перевод В. Шершеневича 1914 г.), и это было роковое недоразумение. Западноевропейский футуризм был, несомненно, законнейшим сыном последних этапов капитализма, отражением его идеологии; отсюда вытекали у западных футуристов их гимны современному городу (урбанизм), их прославления машин и машинизма, их любование фабриками и заводами (а не по связи с рабочим классом!), их защита империализма и милитаризма ("война - единственная гигиена мира"). Между тем русский футуризм вербовал большое число своих ратников в тех слоях общества, которые органически были чужды такому подходу (Маяковский, Асеев и др.). Насколько еще футуристы были неорганизованны перед войной, видно уже из того, что в иных своих изданиях того времени они ожесточенно нападали на тех самых писателей, которые вскоре должны были стать важнейшими деятелями движения (напр., в "Первом журнале русских футуристов", 1914 г., нападки на Пастернака и Асеева), или превозносили таких, которые через 2 - 3 года стали принципиальными противниками футуризма (там же, восторженные хвалы В. Шершеневичу).
   Тем не менее уже в 1917 г. определенно наметились такие группы, прикрывавшиеся именем футуризма, которые явно выпадали из общего течения и которые в дальнейшем, в пятилетке 17 - 22 гг., перестали играть сколько-нибудь видную роль. Мы говорим здесь не о разных мертворожденных "психо-футуристах", членах "Вседури" и т.п., исчезнувших вместе с первым выпуском своих программных изданий, но об объединениях, некоторое время занимавших внимание критики. Такой была группа Игоря' Северянина - поэта, деятельность которого начиналась с безусловно интересных, даже значительных созданий и который некоторое время имел самый шумный успех у читателей ("Громокипящий кубок", стихи 1910 - 1912 гг.). Северянин чрезвычайно быстро "исписался", довел, постоянно повторяясь, своеобразие некоторых своих приемов до шаблона, развил, в позднейших стихах, недостаток своей поэзии до крайности, утратив ее достоинства, стал приторным и жеманным и сузил темы своих "поэз" до маленького круга, где господствовало "быстро-темпное упоение", восклицания "Вы такая эстетная" и т.д., - салонный эротизм и чуждый жизни эстетизм. Приставка эго (Северянин именовался "эго-футуристом") мстила за себя. Все, что писал и печатал Игорь Северянин за годы революции, в Крыму и в Ревеле, - только перепевы худших элементов его ранних книг. Вместе с Северяниным сошли со сцены литературы и его ученики (были таковые!). Столь же бесследно пропали и поэты другой подгруппы "вселенского" эго-футуризма, одно время возглавлявшегося К. Олим-повым (сын К. Фофанова) и когда-то собиравшего в своих изданиях стихи чуть ли не десятка последователей. Оставляя в стороне слабость дарований этих юношей, нельзя не отметить, что их порывания к крайнему индивидуализму шли вразрез с коммунистическими веяниями эпохи и уже через это одно не могли не быть сметенными с арены.
   Гораздо более жизненной оказалась группа самых непримиримых футуристов - та, которая именовалась то "кубофутуристами", то "будетлянами" (от корня "буду", аналогично "futur"), то "заумниками". Стойкость ее зависела от того, что она ставила себе задачи прежде всего технические, следовательно, отвечала запросам эпохи. Термин "заумники" указывает на желание поэтов этой группы создать новый поэтический язык, "заумь", который дал бы поэзии более совершенный материал для творчества, нежели язык разговорный. В этой тенденции есть свое здоровое ядро. Поэзия - искусство словесное, как живопись - искусство красок и линий. Извлечь из слова все скрытые в нем возможности, далеко не использованные в повседневной речи и в ученых сочинениях, где преследуются цели практические и научные, - вот подлинная мысль "заумни-ков". Мыслимо большое количество слов, аналогичных существующим, - слов, которые не были созданы народом лишь потому, что в них не встретилось потребности. Поэт, которому нужно более точное, более детальное или более образное выражение, вправе такие слова творить сам, конечно, в духе языка и его морфологии. Например, от корня "мочь" мыслимы производные "могун", "могач", "моглец", "могатырь", "можество", "моганствовать", "моженята" и т. под. (образования В. Хлебникова). Принципиально нельзя возразить и против права поэта творить новые корнесловия, новые словосоединения, новые суффиксы, новые флексии. Далее следует вопрос о преобразовании поэтом и синтаксиса, введении новых приемов словоподчинения и словосочинения, новых оборотов речи, нового строя предложений и т.д. Все это будет творчеством поэта в сфере языка, который поэзия, как свой основной материал, вправе обрабатывать так, чтобы он наилучшим образом служил ее целям.
   Однако, приемлемые в теории, все эти положения становятся крайне опасными, как только дело доходит до практики, до самого писания стихов по таким методам. Поэзия, как каждое искусство, возникает, может быть, из потребности поэта выразить себя самого, уяснить самому себе свои переживания (теория Потебни); но, как каждое искусство, поэзия ценна тем, что она что-то говорит воспринимающим ее читателям. Поэт может обращаться, как и ученый, то к более широким, то к более ограниченным кругам читателей (к каким обращаются, например, специальные научные сочинения), но поэзия теряет весь смысл существования, если она вообще невоспринимаема. Стихи, понятные только самому автору, или даже стихи, доступные лишь для 5 - 6 "посвященных", - явление антисоциальное. Поэтому по пути "словотворчества" и "слово-новшества" писатель вправе идти лишь до известных пределов. Допустим даже, что чтение стихов будет требовать некоторой подготовки (как требуется, напр., изучение языка для чтения иностранных произведений), но все же чем шире будет круг читателей данного произведения поэзии, тем полнее выполнит оно свое назначение. Между тем, увлекаясь, сочинением новых слов и новых оборотов речи, первые заумники по большей части создавали стихи, абсолютно никому не понятные, кроме их самих. Критика недоумевала, что ей делать со всеми этими "дырбул-щыл-убещур" или "бобэоби - вээоми - пиээо - лиэээй"; для читателей же это было пустое место. Дело ухудшалось еще тем, что заумники, наряду с обработкой языка, как материала, выставляли еще, как принцип, соответствие графического изображения слов их смыслу (Н. Бурлюк и др.), настаивая, что шрифт, форма печатных букв, имеет чуть ли не такое же значение в поэзии, как выбор слов. В книгах заумников иные слова печатались крупнее, иные мельче, те вкось, те вкривь, те вверх ногами, и смысл этих типографских ухищрений был мало вразумителен. Наконец, - и этого не надо забывать, - словотворчество требует не только таланта и огромного чутья к языку, но и филологических знаний. Так как их многим заумникам недоставало, то и сочиняемые ими слова бывали зачастую нетерпимы для уха человека, говорящего по-русски.
   Проповедь свою заумники начали с первых шагов футуризма и продолжали ее за весь период 17 - 22 гг., постоянно выступая с новыми образцами "зауми". Из всех этих проповедников только один достиг положительных результатов; но он был основоположник зауми, которого сотоварищи единогласно признавали учителем, недавно скончавшийся Велемир Хлебников. Только у него специальный талант к творчеству слов и несомненное (хотя и не очень широкое) поэтическое дарование соединялись с известной научной осведомленностью. Много высказано Хлебниковым нелепых филологических, парадоксов, распадающихся при первом прикосновении научной критики; многое из напечатанного с его именем - только черновые наброски, опыты, где ценное смешано с совершенно лишним и ненужным; но за всем этим остается еще подлинный вклад в литературу. В своих лучших стихах - такова и последняя поэма "Зангези", 1922 г., - Хлебников сумел, действительно, во многом преобразовать язык, выявить в нем элементы, ранее не использованные поэзией, но в высшей степени пригодные для поэтического творчества, показать новые приемы, как словом оказывать художественное воздействие, и при всем том остался "понятным" при минимальном усилии читателя. Это еще не осуществление задачи, предносящейся перед заумниками, но уже этапы на пути к ее разрешению. Безмерно слабее, неудачнее попытки ближайших единомышленников Хлебникова: драмы Г. Петникова, стихи А. Крученых ("Зудесник", книга 119-ая, 1922 г.), В. Каменского, И. Зданевича, Н. и Д. Бурлюков и др. За годы 1917 - 22 один Хлебников шел вперед, углубляя свои искания; другие заумники топтались на месте, вплоть до повторения прежних типографских ухищрений в своих изданиях, как московских, так и тифлисских (альманах "Софии Г. Мельниковой", Тифлис, 1919 г., Терентьев, "Факт", Тифлис, 1919 г., и др.).
   Но плодотворность идей Хлебникова не ограничивалась только успехами его личного творчества и неуспехом писаний Крученых и др.: не в такой резкой форме, как сочинение стихов на зауми, эти идеи проникали все вообще творчество футуристов. Важно было осознать вообще, что язык - это материал поэзии, и что этот материал может и должен быть отработан поэтами соответственно задачам художественного творчества. Это и есть основная мысль русского футуризма; в проведении ее в практику поэзии и заключается основная заслуга наших футуристов; успехи этой работы и суть главные (формальные) достижения нашей поэзии за пятилетие 1917 - 1922 гг. Участвовали в этом движении не только заумники, но, сознательно или бессознательно, все поэты, примыкавшие к новаторским течениям: все они, угадывая требования эпохи и подчиняясь, может быть, импульсу Хлебникова (как то свидетельствуют сами главари футуризма), устремили свое художественное внимание на язык. Прежнее отношение к языку, как к чему-то извне данному, во что можно вносить лишь мелкие, частичные поправки (отношение классической поэзии), было отвергнуто. Работа над "формой" в поэзии стала не только исканием адекватных размеров, удачного строя строфы, выразительной рифмы и осторожного привлечения малоизвестных речений (отношение символистов), но в то же время, и даже раньше всего, - работой над языком, над словарем, морфологией и синтаксисом.
   В центре деятельности футуристов 17 - 22 гг. стояли два поэта - В. Маяковский и Б. Пастернак, и оба в широкой мере выполняли этот завет своей школы. Но оба они - поэты настолько значительные, что выходят из рамок одной школы; значение их деятельности нельзя ограничить выполнением одной, хотя бы и важной, задачи момента; самое творчество их не умещается в гранях одного пятилетия.
   Маяковский сразу, еще в начале 10-х годов, показал себя поэтом большого темперамента и смелых мазков. Он был один из тех, кто к Октябрю отнесся не как к внешней силе, прежде всего мешающей самой работе поэта (отношение очень многих, несмотря на стихи, где революция воспевается), но как к великому явлению жизни, с которым он сам органически связан. Уже с эпохи войны появляется ряд стихотворений Маяковского, откликающихся на современность, потом радостно приветствующих революцию: "Война и Мир", "Революция", "Наш марш" ("Все, сочиненное Вл. Маяковским", 1919 г.), "Мистерия Буфф" (переделано для театра в 1920 г.), "150 000 000" (1921 г.), поэма об интернационалах (1922 г.) и переходящих иногда в настоящие агитки ("Маяковский издевается", 1922 г.), рядом с чем, впрочем, продолжается творчество и на иные темы (см. "Все", затем "Люблю", 1922 г. и др.). Стихи Маяковского принадлежат к числу прекраснейших явлений пятилетия: их бодрый слог и смелая речь были живительным ферментом нашей поэзии. В своих позднейших стихотворениях Маяковский усвоил себе манеру плаката - резкие линии, кричащие краски. При этом он нашел и свою технику - особое видоизменение "свободного стиха", не порывающего резко с метром, но дающего простор ритмическому разнообразию; он же был одним из творцов новой рифмы, ныне входящей в общее употребление, как более отвечающей свойствам русского языка, нежели рифма классическая (Пушкина и др.). Наконец, в сфере языка Маяковский, с умеренностью применяя принципы Хлебникова, нашел речь, соединяющую простоту со своеобразием, фельетонную хлесткость с художественным тактом. Недостатки поэзии Маяковского в том, что эта последняя хлесткость иногда преобладает, что простота порой срывается в прозаизмы, что иные рифмы слишком искусственны, что некоторые размеры лишь типографски отличены от самых заурядных ямбов и хореев, что плакатная манера не лишена грубости, и т. д., главное же в том, что и у Маяковского уже начинает складываться шаблон. Во всяком случае, опасности для него еще впереди, а годы 17 - 22 были расцветом его деятельности. Влияние Маяковского на молодую поэзию было очень сильно, но, к сожалению, ему чаще подражали по внешности, без его силы, без его одушевления, без меткости его речи и богатства его словаря. (Ныне выходит собрание стихов Маяковского, "13 лет работы", изд. "Маф", М., 1922 г.)
   Гораздо менее на виду была деятельность Б. Пастернака. Кроме стихов, иногда появлявшихся в немногочисленных журналах и альманахах революционного периода, он за последние годы дал лишь одну-единственную книгу: "Сестра моя - жизнь", 1922 г.; это - собрание стихов, написанных в 1917 и 1918 гг., немногие - позже, в 1919 - 1920 г. Несмотря на то, влияние Пастернака на молодежь, пишущую стихи, было едва ли не равно влиянию Маяковского. Стихи Пастернака удостоились чести, не выпадавшей стихотворным произведениям (исключая те, что запрещались царской цензурой) приблизительно с эпохи Пушкина: они распространялись в списках. Молодые поэты знали наизусть стихи Пастернака, еще нигде не появившиеся в печати, и ему подражали полнее, чем Маяковскому, потому что пытались схватить самую сущность его поэзии. Стихи Б. Пастернака сразу производят впечатление чего-то свежего, еще небывалого: у него всегда своеобразный подход к теме, способность все видеть по-своему.
   В области формы - у него богатство ритмов, большею частью влитых в традиционные размеры, и та же новая рифма, создателем которой он может быть назван даже еще в большей степени, чем Маяковский. В творчестве языка Пастернак также осторожен, но, редко, сравнительно, прибегая к творчеству слов, он смел в новых синтаксических построениях и в оригинальности словоподчинений. Насколько Маяковский, по настроениям своей поэзии, близок к поэтам пролетарским, настолько Пастернак, несомненно, - поэт-интеллигент. Частью это приводит к широте в его творческом захвате: история и современность, данные науки и злобы дня, книги и жизнь - все, на равных правах, входит в стихи Пастернака, располагаясь, по особенному свойству его мироощущения, как бы на одной плоскости. Но частью та же чрезмерная интеллигентность обескровливает поэзию Пастернака, толкает его к антипоэтической рефлексии, превращает иные стихи в философские рассуждения, подменяет иногда живые образы остроумными парадоксами. У Пастернака нет отдельных стихотворений о революции, но его стихи, может быть, без ведома автора, пропитаны духом современности; психология Пастернака не заимствована из старых книг; она выражает существо самого поэта и могла сложиться только в условиях нашей жизни.
   К Б. Пастернаку, по характеру поэзии, близко подходит Н. Асеев. Он начинал как один из "крестьянских" поэтов, потом испытал явное влияние идей Хлебникова ("Лето-рей", 1915 г., "Оксана", 1916 г.); годы революции провел на Дальнем Востоке ("Бомба", Владивосток, 1921 г.); лишь за последнее время вернулся в семью московских футуристов ("Стальной соловей", изд. "Маф", 1922 г.). Таким образом, вопрос о непосредственном влиянии Пастернака, почти ничего не печатавшего между 1917 и 1921 гг., не должен ставиться. Между тем Асеев пришел почти к тем же формам и приемам, как автор "Сестры", и многое из сказанного о Пастернаке применимо к Асееву. Впрочем, Асеев свободен от интеллигентской рефлексии, напротив, - у него есть здоровое мировосприятие человека, близкого к природе. Природа, входящая в поэзию Пастернака чаще всего как "сад" или "балкон", вливается в стихи Асеева как "степи" и, "леса". Революция воспринята Асеевым непосредственно, и он останется в истории литературы, как один из ярких ее певцов. Наконец, работа над языком проведена у Асеева смелее, чем у Пастернака, особенно в области словаря (пример: перевертень из прекрасной поэмы "Собачий поезд", картины езды на собаках на севере).
   Четвертый поэт, который должен быть назван в центре футуризма, это - Сергей Третьяков. Он прикасался к движению заумников и еще не преодолел крайностей этого направления. Его стихи в меньшей степени - осуществления, чем у трех, названных раньше, и еще во многом - лишь обещания. Все же Третьяков уже дает законченные образцы того, чего может достичь футуризм на своих путях, и тоже, по-видимому, вне непосредственного влияния его главарей (сборник "Ясныш", Чита, 1922 г.). Народный, порою почти мужицкий говор оживлен в стихах Третьякова художественной работой над стихией слова. Лучшие его произведения подсказаны революцией и бытом новой России, РСФСР и Д-ВР. Такова, напр., прекрасная диалогическая поэма "Рыд материнский".
   Таким образом, дело футуризма за 1917 - 22 гг. выразилось преимущественно в деятельности Хлебникова, Маяковского, Пастернака, Асеева, Третьякова. Но из них только Маяковский все время стоял на виду; Хлебникова едва знали вне круга товарищей; Пастернаком интересовались только пишущие стихи; Асеев и Третьяков жили вдали от центров, на дальневосточной окраине. Поэтому внимание критики и читателей концентрировалось вокруг другой группы, правда, вышедшей из футуризма, но резко себя ему противополагавшей. Мы говорим об имажинистах, вся деятельность которых заключена в грани от 17 года, - самого начала этого течения, - по 22 год, когда это течение ослабло, неизвестно, с надеждой ли возродиться. К тому же имажинисты были из числа тех, которым и в бескнижные годы - 1919, 1920 - удавалось печатать и распространять не только сборники своих стихов, но даже и книги о себе
   ("Конница бурь", I и II, 1920 г.; Львов-Рогачевский, "Имажинизм", 1921 г.; И. Грузинов, "Имажинизма основное", 1921 г.; В. Шершеневича, "2х2= 5", 1921 г. и др.).
   Имажинисты издали немало "манифестов"; многое в этих программах повторено из того, что говорили футуристы, или скопировано с того, что они делали. Это естественно, так как "глава школы", Вадим Шершеневич, сам долго стоял в рядах футуризма. Оставляя в стороне эти повторения и отбрасывая как намеренные парадоксы (напр., требование, чтобы стихи были таковы, что все равно читать их с начала к концу или с конца к началу), так, разные технические мелочи, можно получить главную мысль имажинистов: что поэзия есть искусство образов и ничего другого. Мысль эта была заимствована из теорий Потебни (ныне оспариваемых в науке), но имажинистами истолкована по-своему и доведена до крайности. Во-первых, это положение резко разграничивало имажинизм от футуризма: футуристы брали за основу слово, имажинисты - образ. Во-вторых, имажинисты делали вывод: если сущность поэзии - образ, то для нее второстепенное дело не только звуковой строй (напр., звучность стихов, их "музыка"), не только ритмичность и т.п., но и идейность. "Музыка - композиторам, идеи - философам, политические вопросы - экономистам, - говорили имажинисты, - а поэтам - образы и только образы". Разумеется, на практике осуществить такое разделение было невозможно, но теоретически имажинисты на нем настаивали. Понятно, что, чуждаясь вообще идейности, имажинисты отвергали и связь поэзии с общественной жизнью, в частности - отрицали поэзию, как выразительницу революционных идей. Соответствуй теории имажинистов их стихи, они были бы в нашу эпоху обречены на быстрое забвение. На деле только один В. Шершеневич, основатель "школы" и главный ее теоретик, более или менее держался своих программ. Однако и он в своих стихах ("Коробейники счастья", К., 1920 г.; "Лошадь как лошадь", 3-я книга лирики, М., 1920 г.; "Кооперативы веселья", М., 1922 г.) постоянно, даже чаще, чем то желательно в поэзии, оперировал с отвлеченными идеями. Не избег этого и второй из вождей движения, Анатолий Мариенгоф ("Стихами чванствую", М., 1920 г.; "Развратничает с вдохновением", М., 1921 г.; "Разочарование", М., 1922 г. и др.). Оба все-таки следуют основному принципу имажинизма в том смысле, что стремятся в каждую строку вместить как можно больше зрительных образов, по большей части очень натянутых и вычурных; стих Шершеневича - неравномерный "дольник", стих Мариенгофа - "свободный", но резче отграниченный от метризма, чем у Маяковского, местами переходящий в явную прозу. Третий видный имажинист, С. Есенин, начинал как "крестьянский" ноэт. От этого периода он сохранил гораздо больше непосредственности чувства, нежели его сотоварищи; в книгах Есенина ("Радуница", 1915 г., "Голубень", 1918 г., "Преображение", 1921 г., "Трерядница", 1921 г., "Исповедь хулигана", 1921 г., "Пугачев", 1922 г., и др.) есть прекрасные стихотворения, напр., те, где он скорбит о гибели деревни, сокрушаемой "железным гостем" (фабрика), и те, где поэт остается чистым лириком настроений; у Есенина четкие образы, певучий стих и легкие, хотя однообразные, ритмы; но все эти достоинства противоречат имажинизму, и его влияние было скорее вредным для поэзии Есенина. Из других имажинистов можно отметить А. Кусикова ("Поэма поэм", 1920 г., "Коевангелиеран", 1920 г., "В никуда", 1921 г. и др.), тоже слабо связанного со школой и интересного там, где он говорит о родном Кавказе. По какому-то недоразумению, в списках имажинистов значится Рюрик Ивнев ("Солнце во гробе", 1921 г.), стоящий на. полпути от акмеизма к футуризму. Другие имажинисты, как Ив. Грузинов, Н. Эрдман и т.д., вряд ли заслуживают отдельной оценки.
   В общем имажинисты в некоторых направлениях сделали ту же работу, как и футуристы: разрабатывали новую рифму, новые формы свободного стиха и т.д.; кое в чем продолжали и разработку языка, хотя много осторожнее. Что до самостоятельного вклада в литературу, то им можно признать лишь одно положение, выставленное имажинистами позднее: необходимость поэта "организовывать" строй образов. Поэты других направлений (в том числе и футуристы) не обращали, сознательно, внимания на единство образов в одном произведении. Имажинисты поставили как принцип, что все образы должны быть подчинены основному стилю стихотворения. Эта мысль, по существу правильная, составляет самое ценное из того, что дали имажинисты, - притом уже не только в теории, но и на практике, в своих стихах. Между прочим, эта мысль была усвоена многими из молодых пролетарских поэтов и ныне входит в их созидающуюся поэтику.
   Рядом с имажинизмом существовало другое течение, отделившееся от основного футуристического, - поэты "Центрофуги"; но за пятилетие, 1917 - 22 гг., они почти не выступали печатно. Роль теоретика здесь исполнял С. Бобров ("Алмазные леса" и "Лира лир", 1917 г.), в стихах которого футуристичность причудливо смешивается с традициями пушкинской плеяды. Наиболее оригинальным представителем группы является И. Аксенов ("Эйфелия", не издано). Программа группы весьма неопределенна, и в альманахах "Центрофуги" участвовали и ныне обещают участие многие футуристы, на первом месте Пастернак и Асеев, затем К. Большаков (начинавший талантливо, но за годы 1917 - 22 почти не появлявшийся в печати), Р. Ивнев и др.
   Не входя ни в какие группы, отдельные поэты явно примыкают к футуризму, в том числе С. Буданцев ("Пароходы в вечности", не издано), Вяч. Ковалевский ("Плач", 1920 г.), Н. Бенар ("Корабль отплывающий", 1922 г.), М. Зенкевич ("Пашня танков", 1921 г.), Б. Зунделович ("Стихотворения", 1922 г.), А. Ильина-Сеферянц ("Земляная литургия", 1922 г.), В. Парнах ("Самум", Париж, 1919 г., "Карабкается акробат", Париж, 1922 г.), В. Ши-шов ("Слепорожденная вертикаль", 1920 г.), Т. Мачтет (сборник "Голгофа строф", Рязань, 1920 г., где также стихи Д. Туманного, В. Кисина, Я. Апушкина и др.), Н. Берендгоф (в своих неизд. стихах) и др. Любопытно, что стихи, появляющиеся в петроградских изданиях, гораздо слабее отмечены влиянием футуризма, чем в Москве: до некоторой степени оно сказывается у К. Вагинова ("Островитяне", 1922 г.).
   Как бы отдельную группу образуют несколько молодых поэтов, иногда именующихся "неофутуристами", стремящихся использовать все технические завоевания футуризма, но строить свою поэзию на основе или реализма, как Адалис (журнал "Современник", 1922 г., "Первое предупреждение", не издано), поэт с большим техническим мастерством и несомненной индивидуальностью, или - романтизма, как Б. Лапин ("Молниянин", 1922 г.), дебютант, сумевший не быть подражателем, и др.
   Этими именами, конечно, не исчерпывается круг поэтов, ближе или издали подходящих к общеноваторскому движению. Таковы еще выступавшие под флагом экспрессионизма Т. Левит ("Флейты Ваграна", 1921 г.), И. Соколов ("Бунт экспрессионистов", 1921 г., и др.), С. Спасский ("Экспрессионисты", 1921 г.) и др.; ничевоки (сборник "Вам", 1920 г.), среди которых единственное запоминающееся имя Рюрик Рок ("От Р. Рока чтения", 1921 г.); презентисты (Дир-Туманный), ктематики и др., частью действительные, частью только номинально существующие группы.

Брюсов В. Вчера, сегодня и завтра русской поэзии / Печать и революция.1922./ Кн.7.стр.61.

 


читайте окончание

 

Категория: Статьи о ничевоках | Добавил: tixomirov (17.01.2017)
Просмотров: 5064 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar

Copyright MyCorp © 2018