Поиск

Вход на сайт

Наш опрос

Кто был лидер группы?
Всего ответов: 7

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0



Яндекс.Метрика

Рейтинг@Mail.ru



Среда, 24.01.2018, 04:22
Приветствую Вас Гость | RSS
НИЧЕВОКИ
Главная | Регистрация | Вход
Каталог статей


Главная » Статьи » Стихи ничевоков » Рок Рюрик

Фармазоны

Брату Борису.

 Взошел. Зрачки твои ширятся,
сквозь перья мрака ладонями стен глядят, 
на них царапиной—твой иниииал, 
в белке окна зрачек луны льдян;

 темный стол спину гнет, свечей вознося лен 
пред горбатым, как стол, стариком,
взор которого озером льнет
и течет из суглинка икон. 

 Я ступаю. Двери и память вспорхнули, 
взвились в снежных листьях стыгь, 
закачать колыбели, преодоленных улиц, 
чтоб вернутся, как первый стыд.

 Я не помню. Не вижу. В нависшем ресницами мраке 
набухшие вены слов шумят перед кем?
Кому горит созвездьями нервов: „Братья,
это он бескровными пальцами зорь написал Requiem".

 Великоречиво склонил главы суму — 
„Это я, это я красил губы венчиком лжи, 
как ваш Черный велел, пролил строк сулему, 
чтобы стигмы глаз ваших могли гореть, и жить".

 Не увидал, но угадал: где стола мохнатый халат, 
не страницы седые—рук березовая кора,
и ложа пальцами взоров звонит в зрачков моих колокола. 
Гроссмейстер пробивает циркѵлем разбросанные карты, в спинки, 
Гроссмейстер прибивает мои года.

 Вправо—головы повязка, 
влево—ног счет,—
ваш взор, Старик, полыхающий ястреб,
он, в бронзе виска, синюю свечу вены жжет-
жжет и сожжет.

 Сгустки карт сданы, сданы, сданы,— 
я за ладонь, ладонь стола,
линьи козырей, хиромант, читать стану, 
покуда из зрачков не вынесли ламп.

 Кто этот партнер? Партнер отчего? Отчего весел? 
Трефы—глаза. Сердце—красный туз.— „Ah, Nietzsche mein lieber Herr Professor— 
здравствуй".

 Где это карт, где это карт полосатый пиджак?
В бронзе виска, в бронзе виска, лелеемой легким ознобом утра,
„Кон не взят, кон не взят"— 
так говорил Заратустра.

 Баюшки-бай, баюшки-бай 
зыбку души укачай,
чай волосиков заря пролила, спать 
посвещения не хочет час.

 Ты устал, ты устал бумажненький Христосик 
на кресте висеть,
мы тебя туда положим, в облачные доски, 
стружки их в глазах наших—здесь.

 Баюшки-бай, баюшки-бай, 
зыбку качай—
все, что в пульсах течет—кстати,—
понимаю, понимаю:
Вы все выголовили, Председатель.

 Понимаю, понимаю: на щите зрачка твой вензель, 
щит не отразит тоску,
не с такою тоской струи вен жег 
стеблями огня—Ян Гус.

 Не с такою вино, тягучее и тяжкое—тленья, 
черным снегом пьянит, заглохший, тела сад;
не с такою серую птицу сюртука, на св. Елене, 
Наполеон кусал.

 И еще: не уберечь осенью глаз твоих,— 
всем ветрам в поле, всем богомольцам - отдам,
глаз полыхающие листья сожмут ладони снега ласковые 
и прозвучит мятелицы торжественная ода.

 Пусть всякая тоска віригами нависнет, 
но лишь не этой величавый гнет, 
пусть руки оброняют кровяное вишенье,
пусть боль сломает бровь, а губы гнет бессильный гнев,—

,. пусть пламена ветров любовь, как лист, уносят,
пусть лучше сладострастное вино безудержного тленья, 
чем мировая осень 
в час посвященья.

 . Вот тучной тучи всадник горы поднял на дыбы, 
уж не шары зрачков в круговороте земли, 
открыл огонь глаза, а ветер губы, 
я встал и—повесть внемлю.

 Есть у повести,
будто у дождя одно начало, 
а конца не будет, и нет,— 
может быть это иней отчаяшя, 
иль искусства искусственный снег,—

 только сентябревским ветром от зрачков пахнуло,— 
кружи меня, кружи, стихов мятельная невзгода,
за то, что проходил под 
утро четыре времени года:

 Все сады стихов созрели в медной силе, 
все плоды ты сорвала ветрами рук,
и плоды, что день горят, в зрачков твоих корзине, 
легкий и ненужный груз;

 научил как собирать колосья пенных строчек, 
в подол бельй хрупкого листа,
как пером луны, в чернильном токе ночи, 
плод стиха живою кровью исхлестать;

 всеми листьями засохших дней устал дороги, 
красными, тяжелыми угаром страстных лун, желтыми, их догорают ворохи
и по ветру кутают заката мутный луч;

 воздух этих глаз не может быть спокойней, 
золотом гудит легчайших руд,—
это осень, понимью, бьется в череп комнате, 
пламенем, рек лиственных, течет по ветру.

 Разве есть предел осенней тяжести?— 
Вот слова повисли, и стихи и глаза,
мы можем только ждать, когда начнет шутить 
зимы серебрянная роса;

 переплетаются дожди недомолвок и упреков, 
крови струйки, серые, шагают мерно в висках, а, ветер старый каторжник, с цепями 

дождей
на руках,
в глазах и воздухе напрасно золото старается
сыскать.

 Однажды утром, легчайшим утром в году, 
нежданно, вдруг—в зрачках льденая пелена: созвездья инея вещают ясную погоду— 
созвездьям инея вещать зимой повелено.

 Вот уж снега, снега разлуки, 
немая девушка—зима, 
приходит Рюрика Рока 
мятелицей стиха занимать.

 В норке зимней комнаты так холодно, 
и в снегу станиц спокоен холод строк, 
только — в стеклянж й ладошке окна 
пара морозных роз;

 еще,—дни прошлые скрипят по морозу, 
ресницы их седые взлетают под брови крыш, 
черные облака—мои волосы 
в жемчугах лунных крыл.

 Разве морозы прощают?—
В гробе снега обиде теплей,
и когда брызнет зеленью март в снегов стаю,
она воскреснет на теплой земле.

 Греть пока камочки рук, сухие, у стиха,—
снежинками строк н чего замести нельзя:
саночки кресел, мысль—лихач
мчит и не хочет сдержать.

 Но берегу, как девушка невинность,
зодияки букв и мыслей в снегу,
и разве в том моя вина,
что грусти паутинка, инеем, у губ.

 Хороши мне, хороши снежные просторы,
под их веками зрачки — мерцающие всходы;
будто колокольчик, друг знакомый, старый,
меня ведет сквозь мертвое время года.

 Может быть—это только снится, 
может быть просто так,— 
перелетные птицы 
не могут к земле пристать.

 Как я сурово верил, 
как сокравенно знал, 
что все потери 
вернутся назад,

 как перелетные птицы, 
как в теплом ознобе март,— 
раскрываются почки—пальцы, 
чтобы вновь положил в них смерть,

 дрожат ресниц лепестки,
над цветком зрачка (я имени ему не знаю),
и пчелки моих зрачков, отставя под веками скит,
кружат теплыми снами;

 мои кровяные шарики
чирикают у луж,
как упругие овчарки
бегут на словесный луг;

 распускаюсь зарницею мака,
чтобы положить его на губы чьи-то,
я на яблони снежным знаком,
чтоб на зубы снег положить.

 Где же обида? Ее нет.
Она оцвела, кик снег.
И в овраге морщинами снега
только ручейку рыдать.

 Нависаю волною неба,
чтобы бросить ее в глаза,
бросаюсь, что пышный невод,
в звездные леса;

 кричу, и меня уносит
майским упасть, дождем,—
травам, под смуглые ноги,
пальцами зарниц ожженным.

 Но грозы чаще,
воздух гуще,
и зреет смуглое счастье 
в шелесте лиственной грусти.

 Дальше—не учесть такого лета, не вспомнить,— 
только золота пар, прогревающий, легкий, 
только в теле, серебрянной домне,
как звезды, несутся шариков лодки.

 Мое дыханье сверху давит, 
могила тела пуста,
под ресниц, косые, ставни 
проростает вскрыльи куст.

 Ни любви, певучее бремя, 
ни тоски хмельной разгул — 
взлета небесного спокойная дрема 
где-то на воле, где-то в мозгу.

 На челюсти коврика простерт— 
я живой его язык,
и слово меня дергает, 
лелеет и язвит;

 „Вместо сердца—огненный куст, 
вместо глаз—два крыла,
в них — растеньи, тварей, душ 
звон, любовь, крик;

 слѵх твой, что воздух—
в нем рождаются утром, замирают в ночь, 
виси в покое гроздью, 
гляди в зрачка окно.

 Покачнулись звезды в золотистом инее, 
пробил и раздался посвященья час: 
Рюрик, Рюрик,—отныне
никогда не будешь молчать".

Август 1921 — 30 августа 1922

Категория: Рок Рюрик | Добавил: tixomirov (16.01.2017)
Просмотров: 6062 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar

Copyright MyCorp © 2018