Поиск

Вход на сайт

Наш опрос

Кто был лидер группы?
Всего ответов: 9

Статистика


Онлайн всего: 9
Гостей: 9
Пользователей: 0



Яндекс.Метрика

Рейтинг@Mail.ru



Четверг, 26.04.2018, 12:10
Приветствую Вас Гость | RSS
НИЧЕВОКИ
Главная | Регистрация | Вход
Каталог статей


Главная » Статьи » Сборники ничевоков » От Рюрика Рока чтение

От Рюрика Рока чтенья: Ничевока поэма

Посвящается А. Белому
и
18 февраля 1918 года.

ЧТЕНЬЕ 1-е
Н. Николаевой

Не дрогнет бровь и губы стынут строго.
Круги черчу.
И все ясней в пространствах крышка гроба
Большою птицей реет чуть.
Я ныне, в царствие антихристово,
В годы собачьей любви нег,
Вперяю слова на ветра волчий вой,
К Матери Божьей взываю: Машине.
И к тебе, и к тебе Троево отродье —
с гирями маковых кос,
к Тебе, пропавшей, как окурки годы
и собравшей их шумный покос.
К Тебе, незнающий бр. Альшванг скрижалей,
ни очереди у Вандрага:
гудками бури явись из дали,
явись, о явись Кассандра!
В мурлыканьи аэроплана,
в тяжкой походке орудий,
в смерти лейтенанта Глана,
в женской щекатуренной груди,
и в минаретах слов поэта
чую Кассандра, чую Твой шаг:
руки преломленные заката
твой рдяной стяг;
этих рдяных кос зигзаг
каждый новый день кутает в сон,
а трава семафоров глаз
никогда не звенит: «Благополучно».
И Тебе мяукает рысьи,
с головою в листьях осенних,
мой любимый Иоанн Креститель —
отрок Сережа Есенин.
Мать, ива мать,
где сын твой махровый?
Вижу у него на груди талисман —
крест дубовый.
И вы жены, неверные жены —
где свежие сгнили тела мужей?
Только бархатом травы, зеленой,
скрыто трупье от червей и от вшей.
Всеми жизнями, сжатыми
со сладкой земли полыни —
Кассандра гремела: «Братья,
в корявое верьте Имя».
– Никого теперь не жаль.
Пулеметами с Метрополя
ты стучала в каждые двери,
но могуча забвения воля,
и вы как всегда ей не верили.
Осиным жужжаньем ставила к стенке,
Крякала выстрелом самоубийцы комнате,
Напоминала тиком секундной стрелки,
Молнией лязгала:
«Помните!
Помните!
Помните!» —
Но вижу, вижу и знаю:
как соколы кружат слова —
их Кассандра картавым кварталом пускает
и они бумерангом ковыляют к вам.
Не дрогнет бровь и губы стынут строго.
Слова черчу.
И все ясней в пространствах крышка гроба
большою птицею реет чуть.

ЧТЕНЬЕ II-е
А. Ранову

Каждый расколот.
Пламенем муки объят.
Громом дней молот
бьет в корявый закат.
Гром знаменует:
близок срок, —
всуе, волнами бьетесь, всуе —
мир занемог.
Ревут гудки, рокочут:
«Грядет»,
и, дыма ломая порчу, —
«Мы вот», —
мы вот, на готове
ждем, будет день,
и в липкой горячке нови
не станет совсем деревень,
не прыснет зеленью травка,
ни понюшки цветка, —
вы увидите дым заткал
последней звезды канкан,
плиты, бетоны,
на углах из синемо сад —
каждый человек утонет
в восторгах маркиза де Сад.
Но машины в ровном скрежете
точат свои клинки, –
будет день и они разрежут
мир, мрущий от тоски,
разорвут на части,
маховик их дифференциалом счислит.
Эй машины у власти!
Эй, грядут машинные мысли!
Да придет царство машины,
и человек с заводом на 24 часа,
землю со скуки сдвинет
и бросит небесным Псам;
и только в пустыне эфира
замается от спичек коробка,
а на ней изреченье Штирнера:
«К черту землю мы не робкие».
И как отзвук тех далеких былей,
и как запах будущих утех –
взрыв войны, и капли крови в пыли,
и параболы мертвых тел;
стылым грохотом орудий
мира тело хромое орет, –
в распоротые груди
орет орудий рот:
«Ваши пальцы пахнут ладаном,
а в ресницах спит печаль,
ничего теперь не жаль»
никого теперь не надо нам,
Утопия, какую не вымечтал Моррис,
вонзает в мозг насмешку, что кинжал, —
из крови новое Красное море —
— Никого теперь не жаль.
<...>
как в лугах незабудок — небе
луна блином лежит —
Ваших губ петушиный гребень
заставляет нелепо жить, —
гобеленами сумерек просыпаться в постели,
долго кольцами дыма мечты бросать,
покуда, в ненужном теле,
истома заставит встать;
Идти смотреть, где куклятся подкрашенные лица,
где кузнечики скрипок, пианино медь.
Думать: «Что делать? Нюхать? Жениться?
Или умереть?»
А в дыму папиросном и в цоканьи стаканов,
встает небоскребом Ваше пушистое Имя,
дни, что в луга незабудок канув,
полосами верст исхлестали своими.
Потом нежданно, негаданно
бубенцами звеня идей,
эпатировать отрадно
проституток, как малых детей.
<…>
Но безумствовать заставляет,
что ежели Я не спасусь,
и своим покоем пугает,
на кресте, корявый Иисус.
Пройдена не одна дорога
и Я знаю — идти еще,
по которым ходили много,
по которым никто не шел!
Пронесется ангелом серпик,
и зарей размотается ужас кровавый,
в нем, подергивая ляшкою, терпит
одинокой насмешкой Корявый.
А Я, а Я в закатах,
в страницах желтых книг,
ищу счастья самобранную скатерть,
легкую ношу вериг;
перелистываю осенние книги
разочарованных стариков,
и яснее, яснее Nihil,
и его совечный закон.
Нет не умру, неправда. –
Я лишь отдохнуть хочу:
ах, лежать и гнить отрада
под веселою надписью: «Чушь».
Пусть прохожие хохочут яро,
не надо мне вас, Я сам
распнусь в закатных пожарах,
к Его белым прильну ногам.
Оставьте! Не надо!
Не захаркаю кровью высь ту —
Я лишь отдохнуть хочу,
пусть черный могильный выступ,
пусть надпись веселая: «Чушь».

ЧТЕНЬЕ III-е
П. Окорокову

Все также на бульварах.
Глядел Грибоедов на этот же вид.
Только Пушкин гордится, старый,
что памятник сам воздвиг.
И на бульвара двуспальной кровати,
где скамейками мерят любовь,
девочки в снежных латах
возле падали иссушенных псов.
«Мальчик, мужчина, пойдем за осьмушку хлеба,
за десяток третьего сорта папирос,
неделю кусок во рту не был,
а за последний бил долго корявый матрос».
Голод! голод
метелями танцует в улиц пустых желудках;
уже давно последний фонарь расколот,
и выпита его молочная жуть;
Уже давно изгрызена
последняя буква фамилии Бландова;
уже давно застужена лунная лысина,
и кутается в кучах туч, жидких как тюремная баланда.
Где раньше на вывеске голубая, конская, морда
Звенела жестью в тротуара пленку,
Висит за ножку, из морга,
Тельце молочного ребенка;
площади, где раньше стучали виски подков,
и звуки в воздухе устраивали матч —
не платки туберкулезного, как говорил Мариенгоф,
а один сплошной кумач;
ночами, страшными ночами, волкам
отдаются бульварами проститутки,
и пулеметом их лупят там,
на Страстном, из трамвайной будки.
Жрать! Жрать!
Хлеба! Зрелищ!
Что же ты Боженька рад –
кал, и тот весь поели.
И в просвещеннейшем учрежденьи — Поэтов Союзе,
литературном ЧЕКА,
вспорото пузо
буфетчика;
звезд в зимнем небе рюмки
съедены, как шеколад Пока,
позавчера убийца Мирбаха — Блюмкин
стрелял в самого Бога.
И на днях Грозный Иоанн с толпою
опричников на Тверскую двинул,
ноги девочкам растягивал клюкою,
точно резину.
Сильнее, в теле, похотей мед,
но мороз барабанит по ним,
и холод Москву, к стенам Кремля, жмет,
и колокола в ознобе стали сами звонить.
Сгустки крови — не закаты
испражняет над городом смерть;
котлы со смолой по Арбату
ставят черти.
<…>
Западом лик спокойный Люцифера,
готтикой бередит, небесных, синь площадей,
закатность гвоздик в петлице и ровность его пробора
то в Сити, то среди Елисейских полей.
С Востока, как шахматы, сухие пески Гоби
двигает глазами раскосыми Ариман.
<…>
Вот он последний праздник
сломает земную ось,
видите всадник –
странный и страшный гость.
Кривою чертою рот
на лике мела –
Всадник на коне вороном,
и в руке его мера.
<…>
Пусть для вас – это Страшный Суд,
для взыскующих, Нас – последнее спасенье,
в полыханья Вечности вознесут
Нас огненных коней тени.
Не напрасно, не напрасно Наших мук ремесло,
Из безруких, безногих выжатая кровь –
Истинно говорю Вам прозрением слов
Он придет Корявый, Ласковый Сердцелов.
Так говорят пророки.
Так говорит Рок.
<…>
Так крепче друг на друга навалив
булыжниками зубы,
насмешливую растрепав, – как флаг, улыбку
Вперед!
Вперед в грядущего провалы, зыби
Качать души сияющую зыбку.
Быть может Я, пророчущий не знаю
что это счастье, что это мир,
но вспыхивает неугомонным лаем:
есть только Воля,
только Мы.

1919-1920 г.

Категория: От Рюрика Рока чтение | Добавил: tixomirov (16.01.2017)
Просмотров: 8317 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar

Copyright MyCorp © 2018